Избранные

Проект ”Меджибож“-2020: итоги

По итогам научно-исследовательской работы историко-краеведческой мастерской лагеря Самбатиона 2020 г. ”Окна к Другому“, было реализовано несколько проектов, исследующих еврейский Меджибож.

Читать далее

Ключ на дне колодца

=&0=&

***

Я не понимаю, как пишутся прозаические тексты. Не понимаю, что вы делаете, чтобы все эти беспорядочно расползающиеся в разные стороны слова заняли единственно верные места
Читать далее

Пэй Нун

=&0=&

Ножка стола не является ножкой стола,
Если смотреть на нее с другого угла.
Простое число может быть не простым числом,
Если считать не сейчас, а считать потом.
Ты не являешься мной в это время дня,


Читать далее

Шаббат. Браславские озера

18 августа

— Ася, ходить по стропе — тоже самое, что ходить по земле. Ася, намного легче, когда ты знаешь куда идёшь. Ася, это ничем не отличается от того, что ты делаешь обычно.  С ветки упало яблоко, а ты продолжаешь идти.

Ася Виленская

Языки памяти

16 августа. Даугавпилс

 

Пять тезисов о музее

  1. У музея может быть всего два возможных назначения: оживить погибший мир или рассказать о нем.
    II. Любой рассказ всегда ангажирован.
    III. Языком рассказа могут служить предметы, инсталляции, голограммы, видеоролики, qr-коды.
    IV. Идеология может прятаться в предметах,

Читать далее

Не забыть ему рассказать…

Минск — Борисов — Абузерье — Бешенковичи — Витебск

Про длинную кишку поезда, с местом встречи посередине (что за удача взять билеты в первый и последний вагон!)

Про маленькую девочку, которая хотела только веселиться и играть, прямо как я всю свою жизнь.

Про Читать далее

Прошлое как задача

20 августа, в воскресенье, мы посетили музей Еврейского сопротивления в городе Новогрудок, созданный на месте одного из двух гетто, существовавших здесь в 1941-43 годах. Музей основан в 2007 году, по инициативе Иделя Кагана, бежавшего из гетто в 1943 году в возрасте 13 лет, и спонсируется потомками других выживших в гетто евреев. Однако основную работу по созданию музея осуществили сотрудники местного краеведческого музея. Они оформили главный выставочный зал, воссоздали интерьеры барака, провели археологические раскопки на месте туннеля, выкопанного для побега оставшимся обитателями гетто в мае-сентябре 1943 года, посадили свою Аллею праведников, регулярно проводят экскурсии для групп, приезжающих со всего мира

Посещение  этого места, конечно же, оставило сильное впечатление и породило множество вопросов. Вечером этого же дня у нас произошёл очень важный разговор об отношении к Холокосту, о способах памяти, с помощью которых можно воспринимать этот феномен.

Первое и самое очевидное восприятие Шоа можно условно назвать «наивным». Оно главным образом основывается на эмоциях –  говоря о Катастрофе, мы чувствуем ужас, печаль, страх, иногда даже отвращение. Однако насколько эти эмоции действительно реальны? Как можем мы прочувствовать то, в чём никогда не находились, чему не были свидетелями? Постоянные упоминания о Холокосте могут приводить к тому, что мы становимся в некотором роде резистентными к этому событию, перестаём что-либо чувствовать. Сотни раз упомянутый в фильмах и книгах, задокументированный в музеях и центрах изучения, он перестаёт быть реальным событием и становится частью коллективной памяти, достоянием истории, которая была когда-то давно и относится к нам лишь как некоторый объект изучения. Произнесённое слово в некотором роде делает явление неживым, потому что является лишь одним из возможных слов, которые мы могли произнести. Называя, мы создаём новую реальность, возможно максимально приближенную к той, которая когда-то существовала в наших мыслях, но всё-таки отличающуюся от неё. Называя, мы перестаём верить сказанному, потому что названное больше не является только нашим, но также и начинает принадлежать другим, которые мыслят совсем не так, как мы.

Однако отстраняясь, создавая дистанцию между прошлым и настоящим, мы можем критически исследовать это явление, изучить его истоки, причины, механизмы и использовать в дальнейшем, для изменения настоящего, для улучшения будущего.

Но и такое отношение к Холокосту порождает новые вопросы — как, отстранившись, сделав жизнь объектом, не замкнуть в слове ее динамическую природу? Как, смотря на трагедию, суметь ее не просто объяснить, чтобы не дать случиться вновь, но прожить ее, сделать не своим знанием, но своим опытом? Суметь вместить это прошлое в свое настоящее и воспринять историю как Жизнь?

Встреча

Экскурсовод 1: И тут прибегают евреи, прогоняет Ирода, и начинают танцевать.  Потом появляется чорт, евреи пугаются и убегают,  чорт забирает Ирода.

Экскурсовод 2: Скоро приедут евреи из США и Израиля и будут танцевать. Они отсюда родом.

Из автобуса
Читать далее

Прошлое как задача

20 августа, в воскресенье, мы посетили музей Еврейского сопротивления в городе Новогрудок, созданный на месте одного из двух гетто, существовавших здесь в 1941-43 годах. Музей основан в 2007 году, по инициативе Иделя Кагана, бежавшего из гетто в 1943 году в возрасте 13 лет, и спонсируется потомками других выживших в гетто евреев. Однако основную работу по созданию музея осуществили сотрудники местного краеведческого музея. Они оформили главный выставочный зал, воссоздали интерьеры барака, провели археологические раскопки на месте туннеля, выкопанного для побега оставшимся обитателями гетто в мае-сентябре 1943 года, посадили свою Аллею праведников, регулярно проводят экскурсии для групп, приезжающих со всего мира

Посещение  этого места, конечно же, оставило сильное впечатление и породило множество вопросов. Вечером этого же дня у нас произошёл очень важный разговор об отношении к Холокосту, о способах памяти, с помощью которых можно воспринимать этот феномен.

Первое и самое очевидное восприятие Шоа можно условно назвать «наивным». Оно главным образом основывается на эмоциях –  говоря о Катастрофе, мы чувствуем ужас, печаль, страх, иногда даже отвращение. Однако насколько эти эмоции действительно реальны? Как можем мы прочувствовать то, в чём никогда не находились, чему не были свидетелями? Постоянные упоминания о Холокосте могут приводить к тому, что мы становимся в некотором роде резистентными к этому событию, перестаём что-либо чувствовать. Сотни раз упомянутый в фильмах и книгах, задокументированный в музеях и центрах изучения, он перестаёт быть реальным событием и становится частью коллективной памяти, достоянием истории, которая была когда-то давно и относится к нам лишь как некоторый объект изучения. Произнесённое слово в некотором роде делает явление неживым, потому что является лишь одним из возможных слов, которые мы могли произнести. Называя, мы создаём новую реальность, возможно максимально приближенную к той, которая когда-то существовала в наших мыслях, но всё-таки отличающуюся от неё. Называя, мы перестаём верить сказанному, потому что названное больше не является только нашим, но также и начинает принадлежать другим, которые мыслят совсем не так, как мы.

Однако отстраняясь, создавая дистанцию между прошлым и настоящим, мы можем критически исследовать это явление, изучить его истоки, причины, механизмы и использовать в дальнейшем, для изменения настоящего, для улучшения будущего.

Но и такое отношение к Холокосту порождает новые вопросы — как, отстранившись, сделав жизнь объектом, не замкнуть в слове ее динамическую природу? Как, смотря на трагедию, суметь ее не просто объяснить, чтобы не дать случиться вновь, но прожить ее, сделать не своим знанием, но своим опытом? Суметь вместить это прошлое в свое настоящее и воспринять историю как Жизнь?

Якубинцы

Здесь мы расставили палатки и жили в них 3 дня. Здесь очень красивое озеро, в котором мы купались. Мы катались на узкоколейке, но на обратном пути она сошла с рельс и нам пришлось идти обратно пешком.
На следующий день мы пошли в поход на гору Маяк. Это очень красивое местно, откуда видны все Браславские озера.
Каждый день мы рассуждали на разные темы у костра, говорили о начале , о том, что человек создан для творчества. Все эти темы причудливо переплетались и перекликались. В последний день мы сидели на пристани и Беня развёл костёр прямо в центре озера.

Браслав

3 дня подряд из Якубинцев мы ездили в Брацлав заниматься в музыкальной школе.Репетировали сочиненные и возрожденные нигуны и пропитывались музыкой с головы до ног.

Когда упоминают город Браслав, на память обычно приходит рабби Нахман из Брацлава. Более осведомленный в еврейской истории человек вспомнит еврейскую теологическую семинарию в Бреслау, один из важных форпостов еврейской учености 19-го века. Однако, мы едем в другой Браслав, находящийся на северо-запале Беларуси, почти на границе с Латвией. Литовско-белорусский Браслав, как и украинский и польский представлял собой город по преимуществу еврейский. Различие в названиях между тремя городами носит диалектный характер – Браслав, Брацлав, Вроцлав – ясно, что речь идет об одном и том же! Однако, по своему характеру, судьбе и месту в истории Браславы весьма отличаются. Бреслау-Вроцлав после раздела Польши оказался на территории Германии. Здесь жили учились и работали выдающиеся еврейские ученые, такие как Захария Френкель, Генрих Грец, Герман Коген. Брацлав украинский был важнейшим центром Подолии, изначально связан с рождением и распространением хасидизма. А что такое Браслав литовско-белорусский? Какой след в истории оставил он? Чем он интересен? Нет, тут не было знаменитой иешивы! Известные раввины не написали тут великих книг! И все-таки, наш Браслав в чем-то не менее интересен, чем два других. Первое, на что мы должны обратить внимание – это само расположение Браслава. Находясь в краю лесов и озер, Браслав поражает красотой своих ландшафтов. Великолепие природы всегда рождало вдохновение творческих личностей. Не случайно еврейские местечки региона породили множество всемирно известных поэтов и художников. Но как их творчество связано с их Торой? Но не будем торопиться с вопросами! Для начала попробуем понять вообще каков путь искусства и как он связан с окружающей природой! Далее рассмотрим связь творчества с Торой и специфику творчества в контексте еврейской мысли!

Итак, мы въезжаем в Браслав Литовский! Добро пожаловать!

Глубокое

Мы долго ехали в Глубокое на автобусе, успели выспаться. Когда мы приехали нас уже ждала Маргарита, девушка, которая занимается еврейской историей Глубокого. Мы посетили самое старое еврейское кладбище в Беларуси, там находится самая древняя могила. У него очень интересное название-Зелёная Америка.
В Глубоком раньше было 11 синагог. Так же здесь есть памятник Бен-Егуды, он учится в соседнем местечке, а его жена была из Глубокого.
В Глубоком очень красивая природа. В одном городе целых 5 озёр, а в окрестностях около ста.

По некоторым данным первое упоминание о евреях в Глубоком датируется второй половиной XVII в., но встречаются и другие датировки, которые принять или опровергнуть затруднительно, по причине недостатка подтверждающих документов.

Поскольку евреи нуждались в собственном доме молитвы, то, по имеющимся сведениям, в 1569 г. на Базарной площади была построена первая синагога, но информации какой-либо о ней не сохранилось. В 1742 г. Виленский епископ Михал Зенкович дает разрешение на строительство синагоги на месте прежней сгоревшей, она должна была находиться на достаточно отдаленном расстоянии от костела, там, где стояла прежня. «Она не должна была походить на костел, то есть должна быть без башен, с невысокой крышей и не возносящейся, чтобы она ни откуда не казалась подобна костелу. Здесь они должны справлять свои молитвы».

Начиная с XVIII в. Глубокое постепенно превращается в местечко, где еврейское население составляло 70 % и более. В 1704 г. в местечке было 13 еврейских домов (105 человек). В 1897 г. из общего числа жителей Глубокого 5564 человек было 3971 евреев (около 70 %). В 1921 г. перепись населения зафиксировала в Глубоком 2844 еврея (63 %).

С самых первых годов своего проживание в местечке, евреи предпочитали селиться на улицах, прилегающих к Базарной площади, что объяснялось наиболее популярным занятием – торговлей.

В XVII в. здесь проводились 3 ежегодные ярмарки, а уже в середине ХІХ в. ярмарок было 6. Глубокские евреи проявляли себя в торговле не только на локальном уровне, но и в зарубежной торговле. Сохранились документы XVIII в. о сделках местных купцов-евреев с немецкими купцами из Крулевца (Кёнигсберга).

Более состоятельные евреи преимущественно проживали на улицах, примыкающих к рынку: Замковой (совр. Ленина), Варшавской (она же ул. Докшицкая; современная ул. Московская), Ломжинской (совр. ул. Энгельса). Здесь же в начале ХХ в. находилось большинство еврейских магазинов, мастерских, были сосредоточены купеческие По некоторым данным первое упоминание о евреях в Глубоком датируется второй половиной XVII в., но встречаются и другие датировки, которые принять или опровергнуть затруднительно, по причине недостатка подтверждающих документов.

Поскольку евреи нуждались в собственном доме молитвы, то, по имеющимся сведениям, в 1569 г. на Базарной площади была построена первая синагога, но информации какой-либо о ней не сохранилось. В 1742 г. Виленский епископ Михал Зенкович дает разрешение на строительство синагоги на месте прежней сгоревшей, она должна была находиться на достаточно отдаленном расстоянии от костела, там, где стояла прежня. «Она не должна была походить на костел, то есть должна быть без башен, с невысокой крышей и не возносящейся, чтобы она ни откуда не казалась подобна костелу. Здесь они должны справлять свои молитвы».

Начиная с XVIII в. Глубокое постепенно превращается в местечко, где еврейское население составляло 70 % и более. В 1704 г. в местечке было 13 еврейских домов (105 человек). В 1897 г. из общего числа жителей Глубокого 5564 человек было 3971 евреев (около 70 %). В 1921 г. перепись населения зафиксировала в Глубоком 2844 еврея (63 %).

С самых первых годов своего проживание в местечке, евреи предпочитали селиться на улицах, прилегающих к Базарной площади, что объяснялось наиболее популярным занятием – торговлей.

В XVII в. здесь проводились 3 ежегодные ярмарки, а уже в середине ХІХ в. ярмарок было 6. Глубокские евреи проявляли себя в торговле не только на локальном уровне, но и в зарубежной торговле. Сохранились документы XVIII в. о сделках местных купцов-евреев с немецкими купцами из Крулевца (Кёнигсберга).

Более состоятельные евреи преимущественно проживали на улицах, примыкающих к рынку: Замковой (совр. Ленина), Варшавской (она же ул. Докшицкая; современная ул. Московская), Ломжинской (совр. ул. Энгельса). Здесь же в начале ХХ в. находилось большинство еврейских магазинов, мастерских, были сосредоточены купеческие конторы, банки и т.п.

конторы, банки и т.п.

Н. М. Минский, родившийся в Глубоком

Зажглась звезда, поднялся ветерок,
Склонялся день за горы Дагестана.
И все, молясь, глядели на восток.
Татаре повторяли стих Корана,

Рабы Христа творили знак святой,
Калмыки в тишине взывали к ламе,
И чуждый всем еврей скорбел о храме
И Богу докучал своей тоской.

Лишь я один, к кому взывать, не зная,
Глядел на мир. И прелесть неземная
Была в журчаньи вод, в лучах светил,
Как будто в рай держали мы дорогу.

Один в тот вечер слезы я пролил
И, может быть, один молился Богу.

 

 

Минск. Начало

Началось наше путешествие в Минске. Мы вышли прогуляется по центру города, зашли в еврейский квартал, увидили самую большую синагогу Беларуси, которая сейчас я является театром им. Горького. Очень масштабно.
Успели несколько раз потеряться и увидеть синагогу, которая никогда не существовала.

Ошмяны: музей, синагога и кладбище

 

Синагога в Ошмянах… Большое пространство, торжественно обрамлённое колоннами и укрытое просторным сводом, но при этом – тёмное, пустое и заброшенное. Купол, изображающий звёздное небо, покрыт трещинами и прорехами. Я хорошо запомнил эту картину: небосвод, сквозь который проступают подгнившие доски. Это не просто руины, это руины вселенной. Теперь я знаю, как они выглядят.

Виктор

 

На улице Мицкевича мы встретили местного жителя по имени Эдуард, который с воодушевлением поведал нам известную ему историю евреев в Ошмянах. Мы попробуем по памяти воспроизвести его речь.

«[Как-то раз] бомжей согнали водопровод рыть. Три литра поставили, они неделю копали. И наткнулись на булыжники, огромные. Из них были сложены подземные ходы. От каких домов вели ходы? От всех [на этой улице]. Когда паводок и всё затоплено, эта улица не затоплена, и куда вода уходит? Слышно, что журчит где-то внизу.

Вы видели, там сейчас дома новые построили. Небоскрёбы по пять этажей! Как там жить, не понимаю. В жару там жить нельзя, там ни одного деревца, так всё нагревается… Спать можно только на полу. Если б я, скажем, жил на третьем этаже, то давно б уже помер. Потому что здесь что? Здесь я вышел, воды набрал, подмел, траву покосил… А там что?

Раньше вся улица еврейской была! Но сейчас их там уж не осталось, кроме одного физика. Он приехал из Голландии. Тут его корни. Он здесь строит что-то… Молодец, женился на еврейке! И физик он сильный!».

Кроме истории с Эдуардом большое впечатление на меня произвела фотография кибуца, которую мы увидели в музее. Появилось некая грусть, что и здесь был задушен маленький росточек еврейского социализма. Как всегда в таких ситуациях, я стал представлять, каким образом именно в этих местах родилась подобная идея, и как он функционировал, выжил ли кто-то из кубуцников и попробовал ли продолжить создавать кооперативное производство в Эрец-Исраэль.

Никита Аркин

 

Еврейское кладбище в Ошмянах, как и сказала нам женщина-экскурсовод из местного музея, оказалось совсем заброшенным – мацевы, скрытые травой, на две трети вросли в землю. Однако рядом с когелем раввина Ольшан, похороненного здесь в 1937 году, мы заметили двух пожилых мужчин. Они оказались родственниками, вероятно, последнего похороненного здесь еврея по имени Моисей, умершего в 1960 году. Наш руководитель Саша Львов, будучи подкованным антропологом, сумел разговорить сына Моисея, – Григория, или Гирша. Тот погрузился в своё советско-еврейское детство, где он мальчиком наблюдал за странными и непонятными для него молитвами стариков. Встречи проходили на квартире того или иного представителя общины по великим праздникам: «На Пасху собирались и осенью, в начале года».

Воспоминание о двух главных праздниках (стоит отметить, что второй не был назван точно), о том, что на какой-то из них едят мацу, раньше получаемую из Вильно, а теперь привозимую из Минска, и о том, что есть организация под названием «Хэсэд», которая раньше помогала ему материально, а теперь перестала, – вероятно, вот и всё, что осталось от еврейской идентичности Гирша, поглощённой советской. Еврейского кладбища, утопающего в травах, для него как будто бы не существует – Григорий заботится лишь об одной могилке своего отца, отдавая дань памяти: регулярно выпалывает сорняки, счищает грязь и сажает цветы, забыв о том, что его предки в течение веков возлагали на мацевы каменные цветы.

Мария Болотникова:

Усадьба Богушевича

День клонится к закату, я смотрю на виноградную лозу, нависающую надо мной, и пытаюсь восстановить в памяти недавние впечатления. Лоза причудливо вьётся и образует вязь неизвестного алфавита…

Буквы внезапно оживают.

Читать далее

Школьный музей в Трабах: скованные одной цепью

Когда-то этот одноэтажное здание было жилым еврейским домом с магазином в отдельной комнате, построенным из кирпича с местного кирпичного завода. Крыльцо, как и у прочих домов в еврейских местечках Украины и Белоруссии, выходило на дорогу.
Теперь войти в дом можно с левой стороны, по крыльцу, расположенному параллельно дороге. За дверью начинается небольшой коридор, ведущий к первому из залов местного школьного музея, посвящённому быту, истории и культуре Белоруссии. Из экспонатов – люлька конца XIX, икона Божьей матери в красном углу, ткацкий станок, смешное деревянное устройство из палки, двигающейся по кругу, с помощью которого ребёнок учился ходить. В другом зале — стенды и ученические сочинения, отражающие историю этого небольшого агрогородка; всё собрано с помощью его жителей. Жителей агрогородка Трабы в Белоруссии, которое я, вместе с группой Самбатиона «Культурная антропология», посетила 17 августа 2017 года.
С музеем нас познакомила местная жительница Алла, формально не являющаяся его сотрудницей, но регулярно проводящая здесь экскурсии. Белоруска по национальности, католичка по вероисповеданию, историк по образованию. Своё повествование, несмотря на тематику музея, она начала с рассказа о жизни евреев местечка Трабы в начале XX века. Несомненно, она была предупреждена, что наша группа занимается еврейской историей в Белоруссии, однако вряд ли дело только в этом.
Алла была неплохо осведомлена о судьбе четырёх последних трабских евреев, выживших после Второй мировой войны и рассеявшихся по миру. Хотя ни одного из них она лично не знала, её бабушка дружила с двумя из них: «Ещё были Роза и Липа. Они уехали в Ленинград к родственникам учиться накануне войны. Они прожили там всю свою жизнь и очень дружили с моей бабушкой». Уже после общей экскурсии она прокатила меня по городку, рассказав подробно про каждый еврейский дом в нём.
В Трабах (как, должно быть, и во многих других местечках Восточной Европы) белорусская и советская история идёт рука об руку с еврейской, одна культура наслаивается на другую. Так думала я, слушая нашего экскурсовода и стоя среди обстановки белорусской хаты в бывшем еврейском доме. По-видимому, местные жители ощущают это ещё острее: «я думаю, белорусская и еврейская культуры здесь были перемешаны» — радушно заметила Алла. Повествуя о ткацком станке, одном из экспонатов музея и использовании похожих ручных станков в белорусских домах, она незаметно перешла к рассказу о том, что в Трабах была суконная фабрика, где ткались похожие «еврейские, то есть суконные вещи».
Так почему же в школьном музее, посвящённом истории города Трабы, нет отдельного зала, рассказывающего о еврейской истории этого города? Я не преминула спросить об этом у женщины, что вела нашу экскурсию. Оказалась, причина была в предшественниках Аллы, основателях музея, чьё восприятие еврейской истории формировалось советской властью: «потому что когда создавали музей, не пришла, наверное, ещё эта пора, ещё не было людей, которые этим интересовались. Понимаете, создавали музей старые коммунисты, пенсионеры, люди, которые прожили всю свою жизнь при советской власти. А надо быть человеком нового поколения, чтобы что-то переосмыслить. Моя мама родилась в 1937 году и никогда в жизни она мне не рассказывала про евреев вот до сегодняшнего дня.Она только сейчас начала переосознавать, что такое память. Они боялись говорить, боялись вообще советской власти. Теперь пришла пора собирать камни». Глаза женщины наполнились слезами, пока она это говорила. Что она испытывала? Стыд за политику памяти советского государства? Боль от того, что сама родилась в СССР и долгое время жила в неведении относительно судьбы еврейского народа в Белоруссии? Или печаль от того, что белорусские жители местечка Трабы лишились своего когда-то постоянного спутника – евреев?

Кладбище в Трабах

Мы путешествуем по стране, и один пункт экскурсии был в агрогородоке под названием «Трабы», и наша группа постелила школьный музей. В этом заведении было много чего интересного. Когда наша группа смотрела разные фотографии, Артём заметил фотографию с кладбища. И мы с ним решили отправится туда, взяли ещё парочку человек и поехали в ту сторону. Во время изучения местности приехала Маша в машине экскурсовода и присоединилась к нам. Во время изучения кладбища мы обнаружили два интересных факта. Во-первых, мы увидели самый старый памятник 1894 года в неплохом состоянии, во-вторых, мы заметили камень на котором было написано, что умер человек в первом месяце Адар, то есть в високосном году. Это меня сильно удивило, потому что я никогда раньше не видел на памятниках уточнение в високосном году.Ещё меня воодушевил тот факт, что молодые школьники волонтёры занимаются обустройством этого кладбища и помнят про прошлое. Очень важно, чтобы сохранялась память…

А ещё меня удивило, что я регулярно пишу в Самбатионе, хотя раньше это не делал.

Наблюдая наблюдателя, или Любовь к «добру»

В мире столько стран, сколько людей. Каждый белорус живет в своей Беларуси. Некоторые Беларуси похожи друг на друга больше, чем на другие.  Белорусы, чьи страны похожи, могут объединяться в разного рода организации. Белорусы, чьи страны различаются слишком сильно, банят друг друга на Фейсбуке. Но своя Беларусь есть не только у ее обитателей. В группе исследователей, пусть даже близких идеологически, у каждого есть свои очки, свои ключи дешифровки символов, свой набор установок. И у каждого из них есть свой, внешний взгляд на Беларусь. Сталкиваясь с этими взглядами извне, начинаешь понимать, что все те несколько миллионов воображаемых стран, которые носят в своей голове белорусы, располагаются слоями. Беларусь – это не картофелина, это луковица. И  зачастую, приезжая сюда впервые, многие видят поверхностный слой –  советское наследие. Несомненно, Беларуси многих ее обитателей полностью соответствуют этому представлению. Некоторые, очевидно, его сняли и встретили то, что располагается несколько глубже. Сейчас, на Самбатионе, мы снимаем слой за слоем. Мне не кажется, что мы докопались до моей Беларуси. Каждый снял свое количество слоев и сформировал собственную воображаемую страну. Пожалуй, взгляд снаружи никогда не станет взглядом извне, но это и хорошо – ведь на их пересечении рождаются всё новые и новые страны.

Иногда довольно забавно наблюдать, как человек извне смотрит на то, что тебе лично знакомо, как он оценивает твою реальность. Неизбежно происходит как бы диалог, т.к. «другой» невольно сравнивает твою реальность со своей, и из его оценки твоей реальности ты можешь судить о реальности «другого».

Например, для меня было открытием, что в России (в частности, в Самаре) кофейни посещает исключительно молодежь J. Есть более общие, и, как мне кажется, более важные наблюдения. Так, некоторые участники Самбатиона, оценивая «низовую инициативу» белорусов («фанат» узкоколеек, организовывающий экскурсии; школьная учительница, создавшая музей в заброшенном здании) утверждали, что «у нас (в России) такого не бывает». Но находились другие жители России, категорически не согласные с этим мнением. Очевидно, различие их оценок определялось «идеологическим искажением». Т.е. одно искажение (оценка своей реальности) влияет на другое искажение (оценка твоей реальности).

Самым распространенным конкретизированным впечатлением от Беларуси ожидаемо оказалось удивление чистотой, «прилизанностью» и некоторой даже «лубочностью» местных населенных пунктов (бля, какой дикий канцелярит, но у меня нет времени по-нормальному формулиовать). К слову, один из наших российских коллег очень тонко заметил, что эта благообразность, «лубочность» относится не только к человеческому жилью, но и вообще ко всей реальности, к пейзажу за окном – вспаханным полям с равномерно лежащими стогами и т.д.

Вторым по распространенности впечатлением опять же ожидаемо оказалось раздражение некоторых (почти) европейских коллег обилием советского наследия, сохранившегося главным образом в топонимах (улицы Ленина, 17 сентября и т.д.)

Естественно, белорус, привыкший к такой реальности, не замечает ни того, ни другого. Но теперь, благодаря «наблюдению за наблюдающим», я могу сделать предположение, что оба эти впечатления имеют общую основу. Грубо говоря, являются «двумя сторонами одной медали».

Эта основа – чисто крестьянская особенность белорусской ментальности, которую можно охарактеризовать как пониженную склонность к деструкции (в широком смысле, от физической до исторической). Белорус очень не любит уничтожать какое бы то ни было «добро», от покосившейся избы (из которой лучше сделает музей) до памятника Ленину.

В этой связи вспомню отвлеченный пример того, что происходит в РБ с советским наследием. Некогда главная библиотека РБ носила, разумеется, имя В.И. Ленина. Но в 2004 году была построена новая национальная библиотека, названная в честь белорусского (полоцкого) первопечатника и просветителя Франциска Скорины. Библиотека Ленина стала одной из специализированных библиотек НАН. Сохранила ли она свое название, мне неизвестно, а главное, практически никому не интересно. Т.е. не было никакого «торжественного» переименования, просто прошлое стало «еще более прошлым». Отдельный вопрос – как к этому относиться, но в этом тексте я стараюсь избежать субъективной этической оценки.

Мне кажется, что в сопереживании жителей белорусских местечек еврейской истории в значительной степени прослеживается тот же самый механизм: пропечатанное в подсознании неприятие к деструкции. Но поскольку деструкции уже случилась, и случилась при некотором участии белорусов, неприятие деструкции вызывает неприятие себя.

Подводя итог, могу сказать, что благодаря наблюдению за впечатлением своих российских и (почти) европейских коллег я понял, что отношение белорусов к своей истории главным образом антикварное, и в значительной степени происходит из крестьянского отношения к «добру».

Костел в Трабах (спасение в безумии)

В городе Трабы нам показали местный костел. К сожалению, ксендза не оказалось, но зато мы смогли поговорить с местной инокиньей Агнешкой. Ионокиня с удовольствием согласилась с нами пообщаться, видимо, восприняв это  как возможность рассказать нам о своей вере. Больше всего мы говорили о судьбе костела в, так называемый, советский период. Костел не закрывался, приходило молиться достаточно много людей, в этих местах, по словам Агнешки за участие в литургии не арестовывали. Зато  за  попытки передать традиции следующим поколениям легко можно было получить срок. Так чуть не случилось с Агнешкой. Пожалуй, ее рассказ об этом случае, несмотря на свою относительную краткость был наиболее сильным акцентом в нашем разговоре (хотя весь разговор был, возможно  одним из  сильнейших переживаний путешествия).

Вплоть до того момента пока карательная психиатрия не была использована в качестве репрессивного орудия , инакомыслящие прибегали к ней  как к способу избежать наказания за убеждения. При этом  многие психиатры, которые действительно старались помогать людям, ставили диагнозы специально, чтобы человек попал в лечебницу, а не в лагерь. Мы, увы, не выяснили точный год, когда произошла история нашей героини, но, скорее всего, это была какая-то атеистическая компания начала 60-х годов (предположительно). Агнешка легла в психиатрическую больницу, пролежала там некоторое время (доставившее ей немало впечатлений, по ее словам она сама «думала с ума сойдет»). Но вышла она с долгожданной справкой, теперь в случае «наезда» органов, она всегда могла сослаться на свой статус душевнобольной, (в этот период законы более-менее работали). В тех случаях, когда ей не верили, она симулировала припадок. Например, обещала «выбить зубы чернилами». Сложно сказать, насколько в реальности у Агнешки была акцентуация, а в какой степени это действительно был тактический ход. Производила она впечатление человека адекватного, с понятной скидкой на апелляцию к иррациональному.

В настоящий момент, община, по словам нашей собеседницы, более чем живая, на воскресной службе бывает до 100 человек, на католические праздники значительно больше. В костеле один ксендз, относительно молодой человек, строится монастырь, в котором собственно три монахини, одна из них Агнешка. Помимо прочего монахини готовят еду ксендзу, сама Агнешка объясняет этот факт его большой занятостью. Государство по словами монахини особенно никак не помогает, преимущественно средства собираются с общины костела. Единственный случай, который она упомянула, «старейший в Гродно ксендз», которому была назначена пенсия.
Нам была поведана интересная история о том, как в так называемый советсткий период удалось отстоять Гродненский костел. Я увидел его, когда гулял уже позже по самому Гродно.  Костелы  бывают и много больше, но  именно этот почему-то произвел на меня  особенно внушительное и даже подавляющее впечатление. Именно в нем хранится прах знакового для истории Беларуси польского короля Стефана Батория. Говоря о белорусской идентичности, хочется упомянуть, что Агнешка, , сбивалась то ли на тросянку, то ли на белорусский язык, что говорит о большей органичности для нее какого-то варианта белорусского, нежели русского, но поскольку она старалась говорить с нами по-русски, достаточно сложно определить какой вариант белорусского для нее родной. К сожалению, в виду недостатка времени мы не поговорили с ней о том, как религиозная и национальная идентичность комбинируется в ее жизни.

Музей усадьба Огинского

Михаил Клеофас Огинский — автор несостоявшегося гимна Беларуси, политический деятель, участник восстания Костюшко, приближенный Александра I, сенатор. Его фигура является одним из важных элементов культурного кода современной белорусской интеллигенции.
На следующий день после посещения заброшенной Воложинской йешивы и руин Кревского замка мы оказались в восстановленном музее Огинского.
Первое, что бросилось в глаза — это какая-то особая, невероятная свежесть этой древности. Одной из услуг музея является костюмированная экскурсия, и, пожалуй, главным “экспонатом” музея стала для нас пани Мария Огинский (в девичестве де Нери) , которой, по ее собственным словам, именно сегодня исполнился 241 год. На провокационный вопрос Саши Львова “ А вот про Вас всякое говорят…” она начала горячо оправдываться: “это все этот писака придумал. А все оттого, что сам был влюблён в нее, но взаимности не дождался ”, Она продолжала рассказывать о его в нее влюбленности, незаметно для себя самой переходила от первого лица к третьему.
В это время наша группа, потрясенная ее рассказом, присела перевести дыхание на тут же стоявший диванчик. “Ну как вам сиделось? Это точная реконструкция мебели 19 века, сделанная у нашим бобруйскими мастерами!” — сказала пани Огинская. И стало понятно, что этот диванчик, и вся окружающая нас мебель, и весь этот новодельный интерьер, поначалу вызвавший у нас, избалованных столичными музеями, иронию, является предметом искренней гордости музейных служителей. Что это глубоко прочувствованная реконструкция исторического прошлого, и что костюмировнная экскурсия- не балаган для туристов сселфи-палками, а способ личноного проживания национальной истории.
После экскурсии мы вышли в парк. Если полный современных копий музей только хочет быть “как настоящий”, то природа, в своей лубочной “открыточности »  кажущаяся новоделом в действительности помнят как среди них гулял сам Огинский. Оживление прошлого, которым сознательно занимается музей, для обступившей нас природы — modus vivendi.

Казимеж Дольный сказочный и романтический еврейский.

Казимеж Дольный — маленький двухэтажный, утопающий в зелени сказочный городок. Он спускается по склону к берегам Вислы. Главная площадь умощенна старинной брущаткой. В центре ее находится деревяный колодец. Время остановилось несколько веков назад. Цивилизация обошла это место стороной. Но так было далеко не всегда. В начале 14 века Казимеж -Дольный — крупный город. На престоле в то время царь Каземир великий. Он уже дважды женат и имеет собесчисленных любовниц. Но однажды увидел прекрасную видом дочь еврейского сапожникаа Эстерку и потерял голову. Тут все и началось……Продолжение следует.Via mystica. Мила.

Еврейский музей в Варшаве

Еврейский музей в Варшаве. Мы посетили музей нового типа. Огромный подземный виртуальный город, где можно ходить по улицам, открывать коробочки, листать цифровые книги. Все это поражает воображение и …..мертво. Нет ни одного настоящего реального экспоната: ни одной книги Торы, ни одной «живой» меноры. Это ,на мой взгляд, очень символично: живой мир прольского местечка сохранился лишь виртуально в цифровом формате. VIA MYSTICA. MILA

Крево

После того как мы посетили Воложин и примерили на себя роль ешивбохеров, обсудив кусок из трактата Шаббат Вавилонского Талмуда в бывшем помещении Воложинской ешивы, мы направились в деревню Крево, когда-то бывшую городом с первым каменным замком в Великом княжестве Литовском, построенным в XIV веке по приказу князя Гедемина. Этот город в первую очередь известен не своей еврейской жизнью и уж тем более не еврейским образованием – в Крево, в отличие от Воложина, ешива так и не возникла (несмотря на то, что ешивы были почти в каждом еврейском городе и местечке), ­ – а событиями, важными для европейской истории. В 1385 здесь была заключена Кревская уния, положившая начало союзническим отношениям между Великим княжеством Литовским и Польшей.

Евреи появились здесь только в конце XVI века. К концу XIX века они составляли уже треть от всего населения. Замок (бывшая резиденция и убежище литовских князей) давным-давно тому времени уже потерял своё оборонительное значение (да и не существовало больше не Литвы, не Польши, не их конгломерата – Речи Посполитой как самостоятельных государств, всех их поглотили ненасытные империи: Россия, Австро-Венгрия, Пруссия). Прямо под стенами разрушающегося великолепия возникли синагога, хедер и миква.

Мы заглянули в микву. В советское время это место для ритуального омовения служило очищению не души, но тела – миква стала баней.

В сочетание двух культур – европейской и иудейской – мы неожиданно добавили ещё одну, прямо на поле меж замковых стен проделав несколько йогических упражнений. Восстановив дыхание, мы двинулись к кладбищу, по пути попробовав сорвать несколько яблок. К сожалению, яблони с неохотой предоставили нам свои плоды, оказавшись защищены не хуже, чем когда-то замок – они росли на возвышении, окруженном естественным рвом.

Разрушенная синагога оказалась не единственным храмом в городе – взобравшись на холм недалеко от кладбища, мы обозрели всё местечко – не с высоты птичьего полёта, конечно, но почти что с высоты замковой башни – и увидели в одной стороне ­­– костёл, а в другой – православную церковь. Когда-то, вероятно, великий, Крево показался нам совсем маленьким, непохожим на районный центр Воложин с его городской планировкой.

Воложинская ешива -«мать всех ешив»

Воложин, как и многие другие экономические и культурные миницентры Белоруссии, состоит из нескольких культурных  слоев, сформированных разными периодами. Всё, что осталось от еврейской прошлого, – ешива и кладбище, – находится в состоянии запустения и производит гнетущее впечатление. Будучи богатым еврейским городом, а с определенного момента и ядром формирования ученой элиты, Воложин был фактически уничтожен нацистами и не особенно поддерживался советским режимом. Древние надгробия на еврейском кладбище повалились или покосились, покрыты мхом, многие буквы нельзя разобрать. Как и во многих других местечках, в годы войны кладбище стало местом расстрела. Недавний мемориал погибшим поначалу незаметен посреди травы.

Вообще память в этом городе воплощается в причудливых формах. На монументе, который изначально должен был символизировать победу над нацизмом, стоят даты агрессии советского империализма против Афганистана: 1979–1989. На той же памятной доске годы жизни советских военнослужащих, погибших в отдаленных горячих точках, в том числе в ЮАР. Усадьба магнатов Тышкевичей защищена колючей проволокой: сейчас здесь располагается воинская часть. Такое смешение – своего рода символ всего пространства Воложина, где ураган истории свел вместе разные эпохи.

Мы входим в Воложинскую ешиву. Когда-то она олицетворяла собой переход от ешивы старого типа к совершенно другой парадигме. Новая ешива – уже не «временный университет», после которого студиозусы идут заниматься ремеслом, а поставленное на поток производство интеллектуальной элиты. Ешиву финансировал на первых порах ее основатель, великий раввин Хаим из Воложина, а позже деньги собирались, как бы мы сказали сейчас, путем краудфандинга. Ученики ешивы получали серьезную стипендию, что предоставляло им определенную свободу, причем размер стипендии был прямо пропорционален прилежанию. Таким образом закладывалась основа для воспитания молодых людей. Возникновение такой ешивы можно рассматривать в числе других революционных явлений в еврейском мире, близких по времени, таких как хасидизм или Гаскала.

Сейчас ешива не функционирует, но на стене висит план реставрации. В качестве своего вклада в будущее воссоздание учебного заведения, мы провели в Матери Ешив два часа за изучением Талмуда.